Friday, October 2, 2015

Интервью с героем нашего времени

На днях я беседовала с очень занимательным персонажем, протеже Лермонтова – Печориным Григорием Александровичем. Многообещающий молодой человек лет 30-ти, финансово обеспеченный, действующий прапорщик. Автор собственного дневника. Я пригласила его на обед с целью задать несколько особенно актуальных вопросов о его жизни и мыслях. Вот, что у нас получилось (примечание: И – интервьюер, П – Печорин).



И: – Григорий Александрович, вы знаете, что вы широко известны в школьных кругах?
П: – Неужели?
И: – Вас называют лишним человеком.
П: – Это занятно.
И: – Вы считаете себя лишним человеком?
П: – А вы себя?
И: – 1:0. Переходим к основным вопросам. Наших читательниц волнует, какие вам нравятся женщины?
П: – А почему их это волнует?
И: – Ну, потому что они хотят знать, если ли у них шанс завоевать ваше сердце.
П: – Хм, я уже прошел тот период жизни душевной, когда сердце чувствует необходимость любить сильно и страстно кого-нибудь! Но что касается физиологического интересу – так это завсегда. Если, конечно, ваших барышень это заинтересует.
И: – Их заинтересует.
П:  – Ну что ж. По моему мнению, женщина не обязательно должна быть красивою.
И: – Неужели?
П: – Да, я вообще имею предубеждения насчет красоты. Главное в женщине – это порода. Порода в женщинах, как и в лошадях, великое дело.
И: – А в чем же суть женской породы?
П: – Большею частью она изобличается в поступи, в руках и ногах; особенно нос много значит. Правильный нос в России реже маленькой ножки. И это мое предубеждение настолько сильно, что правильный нос может с легкостью свести меня с ума.
И: – Да вы, батенька, эстет!
П: – Не без этого.
И: – Поди, и музыку любите.
П: – После обеда особенно.
И: – Почему после обеда?
П: – Потому что музыка после обеда усыпляет, а спать после обеда полезно. Вечером же она, напротив, слишком раздражает мои нервы: мне делается или слишком грустно, или слишком весело. То и другое утомительно, когда нет положительной причины грустить или радоваться, и притом грусть в обществе смешна, а слишком большая веселость неприлична.
И: – Потрясающее определение! Но мне все же не дает покоя нос. Что вы скажете насчет моего? Мог бы он свести вас с ума?
П: – Вряд ли. Он слишком вздернут, что, между прочим, говорит о вашей сварливости.
И: – Что за вздор! Нос с характером никак не связан!
П: – Вот и я об этом. Но у вас есть несомненный плюс. Белые зубы. Это очень важно.
И: – Какой цинизм.
П: – И бархатные глаза – именно бархатные; нижние и верхние ресницы так длинны, что лучи солнца не отражаются в ваших зрачках. Я люблю эти глаза без блеска: они так мягки, они будто бы тебя гладят.
И: – Беру свои слова назад, дамский вы угодник. Кстати, я говорила, что читала ваш дневник?
П: – Откуда у вас мой дневник?
И: – Да в любом книжном продается. Так вот из него следует, что о женщинах вы не самого лестного мнения.
П: – Я презираю женщин, чтобы не любить их, потому что иначе жизнь была бы слишком смехотворной мелодрамой.
И: – Эти банальности годятся для Грушницкого.
П: – Вы правы. К тому же некстати мне говорить так о женщинах. Ведь, кроме их, на свете я ничего не любил. И ради них всегда готов был жертвовать спокойствием, честолюбием и жизнью.
И: – И, однако же, именно из ваших слов следует, что русская барышня – существо чрезвычайно поверхностное.
П: – Отнюдь. Рассуждая о русской барышне, я пояснял, что она – создание крайне беспокойное.
И: – Цитирую: «Русская барышня большею частью хочет, чтоб ее забавляли; если две минуты сряду ей будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно».
П: – Именно так. Твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор – никогда не удовлетворять его вполне; ты должен ее тревожить ежеминутно; она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой и, чтоб вознаградить себя за это, станет тебя мучить – а потом просто скажет, что она тебя терпеть не может. Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй не даст тебе права на второй; она с тобою накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то есть тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под этой шинелью билось сердце страстное и благородное...
И: – Вы полагаете, что так хорошо знаете женщин?
П: – Не всех, разумеется (усмехается). Только тех, с которыми мне приходилось иметь дело. Но все, что я говорю о них, есть только следствие «ума холодных наблюдений». К тому же, женщины должны бы желать, чтоб все мужчины их так же хорошо знали, как я, потому что я люблю их во сто раз больше с тех пор, как их не боюсь и постиг их мелкие слабости.
И: – Тогда расскажите мне еще об этих слабостях.
П: – Что ж. Я помню, одна меня полюбила за то, что я любил другую. Знаете ли, нет ничего парадоксальнее женского ума; женщин трудно убедить в чем-нибудь, надо их довести до того, чтоб они убедили себя сами; порядок доказательств, которыми они уничтожают свои предубеждения, очень оригинален; чтоб выучиться их диалектике, надо опрокинуть в уме своем все школьные правила логики. Например, способ обыкновенный: “Этот человек любит меня, но я замужем: следовательно, не должна его любить”. Способ женский: “Я не должна его любить, ибо я замужем; но он меня любит, - следовательно...” Тут несколько точек, ибо рассудок уже ничего не говорит.
И: – А Бэла к какой категории относилась?
П: – Бэлой я был увлечен.
И: – Но очень недолго. Она наскучила вам уже через четыре месяца.
П: – Мне все быстро надоедает. Уж не знаю, то ли воспитание меня сделало таким, то ли бог так создал. Когда я только вышел из опеки родных, я стал наслаждаться всеми удовольствиями, которые можно достать за деньги, и, разумеется, удовольствия эти мне опротивели. Потом пустился я в большой свет, и скоро общество мне также надоело; влюблялся в светских красавиц и был любим, – но их любовь только раздражала мое воображение и самолюбие, а сердце осталось пусто. Вскоре перевели меня на Кавказ. Я надеялся, что скука не живет под чеченскими пулями – напрасно: через месяц я так привык к их жужжанию, что, обращал больше внимание на комаров, – и мне стало скучнее прежнего.
И: – Потом появилась Бэла.
П: – Когда я увидел Бэлу в своем доме, я, подумал, что она ангел, посланный мне сострадательной судьбою... Я опять ошибся: любовь дикарки немногим лучше любви знатной барыни; невежество и простосердечие одной так же надоедают, как и кокетство другой. Я правда ее любил, и готов был жизнь за нее отдать, – да только мне с нею скучно было.
И: – Ну, положим. А Мэри? Зачем вы так упорно добивались этой девушки, если не собирались ничего ей предлагать?
П: – Я сам себя об этом часто спрашиваю.
И: – Насолить Грушницкому?
П: – Он ее не заслуживал.
И: – Он-то, по крайней мере, не водил ее за нос. У него были серьезные намерения.
П: – Грушницкий не получил бы ее руки при всем своем необъятном желании.
И: – Но и не разбил бы ей сердца.

(Молчит и внимательно смотрит на меня)

И: - Так что же, Печорин? Если вы сами задавали себе этот вопрос, значит, наверняка уже ответили на него?
П: - Пожалуй… Есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет! Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути; я смотрю на страдания и радости других только как на пищу, поддерживающую мои душевные силы.
И: – Откуда в вас жизненная философия Дракулы?
П: – Я честолюбив, а честолюбие есть не что иное, как жажда власти. Первое мое удовольствие – подчинять моей воле все, что меня окружает, возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха. Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей – не самая ли это сладкая пища нашей гордости? А что такое счастие? Насыщенная гордость.
И: – Вы серьезно в это верите?
П: – Если б я почитал себя лучше, могущественнее всех на свете, я был бы счастлив; если б все меня любили, я в себе нашел бы бесконечные источники любви. Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого.
И: – В вас живет странная тяга к разрушению.
П: – Знаете ли, с тех пор как я живу и действую, судьба как-то всегда приводила меня к развязке чужих драм, как будто без меня никто не мог бы ни умереть, ни прийти в отчаяние! Я был необходимое лицо пятого акта; невольно я разыгрывал жалкую роль палача или предателя. Возможно, я назначен судьбою в сочинители мещанских трагедий и семейных романов – или в сотрудники поставщику повестей, например, для "Библиотеки для чтения".
И: – Это было бы смешно, если б не было так грустно. Мэри права: “Вы опасный человек!”

Печорин, приняв глубоко тронутый вид, произнес:

– Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали – и они родились. Я был скромен – меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я чувствовал себя выше других детей, – меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду – мне не верили: я начал обманывать. В груди моей родилось холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она умерла, я ее отрезал и бросил, – тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины.
И: – Пытаетесь давить на жалость?
П: – Сострадание – это чувство, которому легко покоряются все женщины. Оно разве не впустило свои когти в ваше сердце?
И: – Не впустило. Я ведь читала ваш дневник.
П: – Ах, да, вы хорошо подготовились… Глупец я или злодей, не знаю; но то верно, что я очень достоин сожаления: во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное; мне все мало: к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня.
И: – Не вы ли сами опустошаете ее?
П: – Когда-то давно я был мечтателем: мое беспокойное и жадное воображение рисовало мне попеременно то мрачные, то радужные образы. В этих мечтах я истощил жар души, необходимый для действительной жизни; я вступил в эту жизнь, пережив ее уже мысленно, и мне стало скучно и гадко, как тому, кто читает дурное подражание давно ему известной книге.
И: – Жизнь не может быть дурным подражанием чему-то известному. Судьба каждого из нас уникальна. И ни одна из этих судеб не была написана ранее. Вы несколько раз могли изменить свою жизнь и наполнить ее смыслом. Могли жениться на Бэле, сделать предложение Мэри. Или, например, Вере.
П: – Никогда!
И: – Но почему?
П: – Как бы страстно я ни любил женщину, если она мне даст только почувствовать, что я должен на ней жениться, – прости любовь! мое сердце превращается в камень, и ничто его не разогреет снова. Я готов на все жертвы, кроме этой; двадцать раз жизнь свою, даже честь поставлю на карту... но свободы моей не продам.
И: – Да что вам в этой свободе?
П: – Это врожденный страх, неизъяснимое предчувствие... Ведь есть люди, которые безотчетно боятся пауков, тараканов, мышей...
И: – Чего боитесь вы?
П: – Когда я был еще ребенком, одна старуха гадала про меня моей матери; она предсказала мне смерть от злой жены; это меня тогда глубоко поразило; в душе моей родилось непреодолимое отвращение к женитьбе...
И: – Вы же взрослый человек, как можно верить словам выжившей из ума старухи?
П: – Почему нет?
И: – Может, вы просто повод искали не жениться? А предсказание это – так, для отвода глаз?
П: – Да что же вам за интерес копаться в моей душе?
И: – Послушайте, я за обед плачу. Должна же мне от вас быть какая-то польза.
П: – Я предлагал заплатить сам. Почему вы отказались?
И: – Потому что я здесь интервью беру. Отвечайте лучше, почему жениться не хотите.
П: – Ну, хорошо. Допустим, путь с тихими радостями и душевным спокойствием не для меня. Я бы просто не ужился с этой долею.
И: – Вот это уже больше похоже на правду.
П: – Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце; он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там на бледной черте желанный парус, мало-помалу ровным бегом приближающийся к пустынной пристани...
И: – Красиво...
П: – Кстати, мой знакомец Вернер как-то сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем "Освобожденном Ерусалиме". "Только приступи, – говорил он, – на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие... Надо только не смотреть, а идти прямо, – мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет, и обернешься назад!"
И: – И, однако, вы обернулись, когда уехала Вера. Зачем вы пытались догнать ее?
П: – Не знаю. Хотел еще одну минуту видеть ее, проститься, пожать ей руку.
И: – Вы были в таком отчаянии, загнали лошадь. Бедное животное дух испустило только потому, что вы хотели проститься?
П: – Бог знает, какие странные, какие бешеные замыслы роились в голове моей. При возможности потерять ее навеки Вера стала для меня дороже всего на свете – дороже жизни, чести, счастья!
И: – Тогда почему проститься?
П: – А что вы предлагаете?
И: – Забрать ее, увезти на край земли, прожить с ней эту жизнь. Она вас так любила!
П: – Это правда. Право, даже не знаю за что! Это единственная женщина, которая меня поняла совершенно, со всеми моими мелкими слабостями, дурными страстями.
И: – Так в чем же дело?
П: – Я не догнал ее.
И: – Будет вам! Вы бы все равно не стали ее удерживать.
П: – Она, между прочим, замужем.
И: – Ой, да ладно, когда вас это останавливало?
П: – Ну, хорошо. Наверно, я гнался за погибшим счастьем. С Верой уходила часть моей жизни. Я должен признаться, что нет в мире человека, над которым прошедшее имело бы такую власть, как надо мною: всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу...
И: – Вы даже плакали.
П: – Я думал, грудь моя разорвется; вся моя твердость, все мое хладнокровие – исчезли как дым. Душа обессилела. Но когда мысли пришли в обычный порядок, я понял, что погоня эта бесполезна и безрассудна. Один горький прощальный поцелуй не обогатит моих воспоминаний, а после него нам только труднее будет расставаться. Посему я рад, что лошадь моя издохла, не довезя меня до станции.
И: – Ладно, бог с ней, с любовью. Что с друзьями? Вы словно сторонитесь близости  людей.
П: – К дружбе я неспособен: из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе не признается; рабом я быть не могу, а повелевать в этом случае – труд утомительный, потому что надо вместе с этим и обманывать. Да притом у меня есть лакеи и деньги!
И: – Не знала, что это взаимозаменяемо. Помимо лакеев и денег, у вас еще уйма врагов. Вас это не расстраивает?
П: – Вовсе нет, я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толчком опрокинуть все огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов, – вот что я называю жизнью.
И: – Интересная у вас жизненная позиция. Скажите, а вы никогда ни в чем не сомневаетесь?
П: – Наоборот. Я сомневаюсь во всем, однако это расположение ума не мешает решительности характера — напротив, что до меня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что́ меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не случится — а смерти не минуешь!
И: – Каковы ваши устремления?
П: – Сам часто себя об этом спрашиваю. Для какой цели я родился? А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные...
И: – И что же?
П: – Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; и утратил навеки пыл благородных стремлений.
И: – С женщинами тоже как-то через пень-колоду…
П: – Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия: я только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их радости и страданья – и никогда не мог насытиться.
И: – Что думаете делать?
П: – Мне осталось одно средство: путешествовать. Как только будет можно, отправлюсь – только не в Европу, избави боже! – поеду в Америку, в Аравию, в Индию, – авось где-нибудь умру на дороге! По крайней мере, я уверен, что это последнее утешение не скоро истощится, с помощью бурь и дурных дорог.
И: – Не боитесь смерти?
П: – Умереть так умереть! потеря для мира небольшая; да и мне самому порядочно уж скучно. Я – как человек, зевающий на бале, который не едет спать только потому, что еще нет его кареты.
И: – И последний вопрос: что вы сейчас читаете?
П: – Роман Вальтера Скотта "Шотландские пуритане". Увлекает. Считаю, что шотландскому барду должны платить на том свете за каждую отрадную минуту, которую дарит его книга.
И: – Что ж наш разговор подошел к концу. Спасибо вам за откровенность.
П: – Позвольте вашу руку?

Подаю ему руку с мыслью, что он, поцеловав ее, тотчас отпустит. Печорин не отпускает, гладит запястье.

И: – Можно узнать, что вы делаете?
П: – Все почти страсти начинаются так. Мы часто себя обманываем, думая, что нас женщина любит за наши физические или нравственные достоинства; конечно, они приготовляют ее сердце к принятию огня, а все-таки первое прикосновение решает дело.
И: – Простите, не поняла.
П:  У меня есть предчувствие... Знакомясь с женщиной, я всегда безошибочно отгадываю, будет ли она меня любить или нет...
И: – Печорин, вы издеваетесь?
П:  Что вы делаете сегодня вечером?

Вы, конечно, можете меня осуждать. Но его белокурые вьющиеся волосы вкупе с карими глазами, детской улыбкой и аристократичными пальцами, в конце концов, вызвали во мне если не приступ страсти, то явное умиление. Есть у меня доктор знакомый, специализируется на “горе от ума”. Думаю их познакомить.

No comments:

Post a Comment

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...