Thursday, November 24, 2016

Letter №8












Моя дорогая Алиса,

Я редко писала тебе в последние месяцы. Зима всегда выбивает меня из колеи. А уж эта оказалась на редкость морозная и снежная. Впрочем, она подходит к концу, на улице уже слышны звонкие переливы вернувшихся с зимовки птиц.
Каждую весну я подвожу зимние итоги, которые записываю в своем дневнике. Но поскольку дневник мой пропал, а новый я не начинаю в надежде на возвращение старого, то свои итоги я буду подводить в письме к тебе.

Что ж, милая Алиса, должна признать, что итоги не утешительны. Я подозреваю, что являюсь абсолютным разочарованием для своих родителей. Моя игра на фортепьяно с каждым днем становится все хуже. Французский язык застрял на уровне 10-летнего ребенка. Вышивание отнимает уйму времени и нервов, и не доставляет абсолютно никакого удовольствия. А 'полотна' с незабудками и собаками вперемешку с каплями крови из моих исколотых иглами пальцев вряд ли стоит кому-либо показывать. Мои художественные таланты также оставляют желать лучшего. Не помогают даже кисти и акварели, привезенные т. Эммой из Брюсселя. Три альбома с утками и 14 странных портретов домашних и соседей, на которых никто никого не узнает. Не велико достижение. Моя учеба – это маменькина головная боль.

Расстройство же папеньки стандартно состоит из того, что я не мальчик. Отсутствие интереса к политике, охоте и гребле на каноэ – о чем же со мной тогда вообще разговаривать?

Даже дядя Джордж и тот разочарован:
– Сколько можно рисовать уток? Извини, милая, но три альбома с этими глупыми созданиями – это уже перебор!
– Но их легче всего рисовать! – пытаюсь оправдаться я.
– Не знаю, не знаю, – пожимает плечами дядя. – По-моему, практика на утках не самый удачный выбор. Да и утки твои, мягко говоря, не очень… Бросай ты это дело, Холли. Рисуй цветы.
– А мне твои утки нравятся, - вступается т. Эмма.
– Ну, еще бы! То-то на своем последнем портрете ты сама похожа на утку! – заявляет дядя Джордж.
– На каком портрете? – интересуется тетя и смотрит на меня.
Ну вот, еще не хватало, чтобы и т. Эмма перешла в лагерь противников моего счастья из-за какого-то неудачного рисунка.
– Ничего не похожа,  обижаюсь я.
– Покажи рисунок, и тогда решим, похожа или нет, – подначивает дядя.
И я, глупая, еще думала, что он меня любит! Права была т. Эмма, когда говорила, что мужчинам верить нельзя. В наше время даже на родного дядю невозможно рассчитывать!
– Не могу. Он оказался неудачным, и я его выбросила, – соврала я.
– Уничтожаешь улики? – дядя приподнял одну бровь и попытался просверлить меня взглядом. С этими кражами его заклинило на преступлениях и расследованиях.
Я вздохнула. Что за жизнь у меня в этом доме.
– Ох, Джордж, оставь ребенка в покое! – вступилась т. Эмма. – К тому же я вовсе не против быть похожей на своих уток.
Тут она мне подмигнула и снова уткнулась в книгу. Хоть тетя еще пока на моей стороне.

На прошлой неделе мы с папенькой ездили в гимназию Маргарет. Я изъявила желание получать коллективное образование. Собеседование с директрисой прошло успешно, и теперь я студентка. С классом девочек я буду посещать пять занятий – курс английской литературы, французский язык, всемирную историю, географию, и рисование. Кроме того, благодаря маменьке мне в нагрузку еще достаются уроки музыки. Несмотря на мои сложные взаимоотношения с музыкальными инструментами, маменька продолжает надеяться сделать из меня Моцарта. Отказаться не вышло, поскольку мне было заявлено в жесткой форме:
– Если ты хочешь учиться в гимназии, значит, будешь заниматься музыкой. А если будешь упрямиться, то продолжишь получать образование дома!

Тетя Эмма назвала это “шантажом” и посоветовала подать на маменьку в суд. А папенька сказал, что поскольку у меня нет доказательств в письменном виде, т.е. письма или записки, где этот “шантаж” был бы ‘запротоколирован’, то дело мое будет проиграно. Я в свою очередь ответила, что не собираюсь подавать на родную мать в суд из-за какой-то глупости, и пошла на мировую.
Однако не думай, что воля моя сломлена и подчинена авторитету матушки. Я заявила, что играть буду только на виолончели, а если мне этого не позволят, тогда к чертям! (именно это слово я и употребила) гимназию, но я не буду играть ни на чем.
– Что есть виолончель? – поинтересовалась маменька.
– Ну, это почти скрипка, – дала я туманное определение.
– Что значит почти?
– Там небольшая разница в размерах. Но в целом это тот же струнный инструмент со смычком.
Поскольку виолончель маменька прежде не видела, компромисс был с легкостью достигнут.

Папенька, услышав о виолончели, удивился, однако инструмент заказал, послав телеграмму своему поверенному в Лондон. Виолончель прибыла два дня спустя. И у меня уже было первое занятие с мистером Престоном (о нем я расскажу тебе отдельно в следующем письме, это того стоит!), на котором мы битых два часа упражнялись в гаммах. Я не думала, что так сложно возить смычком по струнам. Если б не спор с маменькой, то я б, пожалуй, предпочла вернуться к фортепьяно, но теперь это дело принципа и я не отступлю!

Увидев виолончель, маменька поняла, что ее провели.
– Холли! Меня искренне удивляет твое легкомыслие! – возмущалась она. – Неужели ты думаешь, что я позволю тебе играть на подобном инструменте на людях!
Чуднáя, право! Я и выбрала виолончель только для того, чтобы мне не пришлось участвовать в этих скучных вечерах, где все молодые девицы так и рвутся показать себя и если не сыграть, так что-нибудь спеть. А все должны слушать, аплодировать и восхищаться их “непревзойденным дарованием”, словно нельзя сходить в оперу и насладиться игрой и пением настоящих профессионалов.
– А почему это Холли не может играть на своей виолончели на званых вечерах? – поинтересовался дядя Джордж.
– Да потому что это выглядит совершенно неприлично! – маменька уже почти перешла на крик.
– Я думаю, ты преувеличиваешь! Что неприличного может быть в игре на виолончели? – рассмеялся дядя Джордж.
– Я преувеличиваю?? Холли, неси сюда свой инструмент и, будь добра, покажи своему дяде, как на нем играть.

Я принесла виолончель, села на стул, подтянула повыше платье, чтоб было удобнее, поставила виолончель между колен, взяла в руки смычок и запиликала гаммы. Тетя Эмма оторвалась от вышивания, которым она заменила пропавшее вязание, и заинтересованно поглядела на меня.

– Пожалуйста! И у тебя есть, что на это возразить? – победоносно вопросила маменька.
– О, – произнес дядя Джордж восхищенно. – Мне нравится! Привнесет хоть какую-то пикантность в очередной скучный вечер. А что касается мужской аудитории, тут успех гарантирован!
Я взглянула на тетю Эмму. Глаза ее смеялись. Она одобрительно на меня смотрела. Подозреваю, что ей нравится доводить маменьку до истерики.

– Я не собираюсь делать из своей дочери, заметьте, единственной дочери, “пикантность”! Когда придет время, я собираюсь удачно выдать ее замуж, и я не позволю испортить ей репутацию только потому, что вы находите местные вечера скучными! – громогласно взывала маменька к совести присутствующих.

По правде, я готова была согласиться с ее доводами. Пальцы болели ужасно от постоянного нажатия на струны. И если бы маменька проявила твердость характера, я бы определенно не стала противиться. Но тетя Эмма выбрала не самый удачный момент, чтоб прийти мне на помощь и оказать свою поддержку.
– Кэтрин, дорогая, – обратилась она к маменьке, – если так важно, чтобы девочка научилась играть хоть на чем-нибудь, то виолончель ничуть не хуже, чем любой другой инструмент. Мы все знаем сомнительные успехи Холли в игре на фортепьяно. Возможно, сия большая и странная скрипка сможет раскрыть в ней музыкальный талант, дремлющий где-то в глубинах ее души. Виолончель – это не просто прихоть, Кэтрин. Это зов сердца.
– Но ведь это неприлично, – заныла маменька. – Холли, неужели у тебя и правда зов сердца?
Вот он случай сказать правду: “Нет, маменька, какой там зов сердца! Просто хотелось вывести вас из себя!” Но я посмотрела на т. Эмму, так боровшуюся за мое право играть на ‘большой скрипке’, потом на д. Джорджа, который, похоже, неожиданно проникся ко мне уважением, и … не смогла пойти на попятную.
– Да, маменька, это зов, – печально вздохнула я. – Но я обещаю, что не стану играть на публике.
– Да-да! – подхватил с энтузиазмом д. Джордж. – Только дома для своих! Мне интересно, как этот инструмент звучит, если на нем уметь играть!
– Но что скажет твой отец? – не сдавалась мама.
– Не забывайте, что он же эту виолончель и купил, – ответила я.
– О, с ним я еще потолкую! А теперь я не хочу больше об этом думать! У меня уже от всех вас голова болит! Пойду прилягу! – с этими словами она удалилась к себе.
А дядя Джордж произнес:
– Когда научишься играть на этой штуковине, мы тебя замуж выдадим на 'раз-два-три'!
– Да уж, одно публичное выступление, и в девках не засидишься! – захохотала т. Эмма на пару с дядей.
– Вот еще! Я выбрала виолончель, дабы избежать публичных выступлений, – заявила я и, подхватив инструмент, потащила его назад в библиотеку.

Занятия в гимназии для меня начнутся со следующей недели. А завтра снова придет мистер Престон учить меня играть.

Дорогая Алиса, мне нужен твой совет, пока дело с виолончелью не зашло слишком далеко. Что ты скажешь, стоит ли бросить виолончель и перестать нервировать маменьку? Или все-таки проявить твердость характера? 

Твоя Холли

6 comments:

  1. Каждый раз с нетерпением жду нового письма) Представляю себя Алисой, и с удовольствием их читаю!)

    ReplyDelete
    Replies
    1. Я рада, что письма нравятся )) К сожалению, я редко их пишу, но надеюсь, что в приходом тепла я вдохновлюсь и письма будут появляться чаще ))

      Delete
  2. Влюбилась в твой блог. Очень здорово, каждое письмо маленькое путешествие в другой век, в другую жизнь.

    ReplyDelete
    Replies
    1. Спасибо, мне приятно, что их читают ))

      Delete
  3. ya pryam zachitalas'! i vpravda chuvstvuyu sebya Alisoj, zhalko, chto segodnya nikto ne pishet pisem

    ReplyDelete
  4. виолончель. оригинальная благородная девица однако.
    надеюсь, у нее все получится

    ReplyDelete

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...